Глиняный мост  - Маркус Зузак

В конце концов, это должно было завершиться.

Кулачные бои понемногу сходили на нет.

Нашлась и была выкурена сигарета.

Даже фортепианная обязаловка закончилась.

Теперь-то понятно, это были нужные переключения, но ничто не могло смирить ее прилив.

Мир внутри ее уходил вверх.

Она пустела, переливалась через край.

В следующие месяцы всего-то и будет что несколько последних прочных островов жизни – нашу мать будут терзать лечением. Ее распахивали и плотно захлопывали, как машину на обочине шоссе. Помните звук, как с размаху хлопаешь водительской дверцей, когда наконец-то удалось вновь завести проклятую развалюху, и молишь еще хотя бы о нескольких милях?

Каждый день напоминал такой завод.

Мы немного проезжали и снова глохли.

Один из красноречивых примеров такой жизни явился где-то в начале января; в середине рождественских каникул.

Дар и сияние похоти.

Да, похоти.

Позже у нас будет явный эротизм и чистый идиотизм «Мальчишника», но начальные дни угасания Пенни совпали с началом нашего подросткового распутства.

Извращения или жизнь полной мерой?

Зависит от того, как посмотреть.

Как бы то ни было, тот день был жарче всех прошедших – как предзнаменование грядущих событий. (Клэю нравилось слово «предзнаменование»: он узнал его от одного потрясающего школьного учителя, который до краев был заполнен всякими интересными словами. Другие учителя строго следовали программе, а этот – великолепный мистер Берик – просто не входил в класс, пока не проверит учеников на знание слов, которые они просто обязаны были усвоить: предзнаменование, монструозный, душераздирающий, волоокий.

«Волоокий» было славным словом, оно точно соответствовало тому, как его произносишь: выволакивая.)

Но, в общем, да: в начале января солнце было высоким и обжигающе горячим. Конные кварталы обжигали. Вдалеке шумело уличное движение. Оно непринужденно сворачивало в сторону.

Генри заглянул в журнальную лавочку на Посейдон-роуд, неподалеку от Типплер-лейн; выйдя оттуда с видом победителя, он сразу потащил Клэя в проулок. Оглянувшись по сторонам, Генри прошептал:

– На!

Торжественным шепотом. Из-под футболки он извлек «Плейбой».

– Зырь!

Сунул журнал Клэю в руки и раскрыл посередине, где сгиб пересекал тело модели – и она была резкой и текучей, острой и милой во всех чудесных местах. Казалось, ее саму разволновали собственные бедра.

– Что, клевая, а?

Клэй взглянул на разворот, – конечно, взглянул, – подобные вещи были ему, десятилетнему, при трех старших братьях, знакомы, он видел голых женщин на экране компьютера – но тут оказалось что-то совсем иное. Тут было сочетание кражи и наготы на глянцевой журнальной бумаге. (Как сказал Генри: «Эта живая!») Клэй затрепетал посреди такого ликования и зачем-то прочел имя. Улыбнулся, перечитал еще раз и спросил:

– У нее правда фамилия Январь?

Сердце Клэя колотилось как сумасшедшее. Генри Данбар усмехнулся:

– Само собой, – ответил он. – А как же.

Но позже, когда они дошли до дому (с несколькими остановками для разглядывания), они застали родителей на кухне. На истертом полу. Оба сидели, едва приподнявшись.